Всё началось
которую сортировщица Фонда нашла в кармане сданной одежды: «Похоронить меня в этом платье».
Мы не знаем всей истории, частью которой были эти записка и платье, но она всё равно нас очень тронула.
Тема утраты как правило вызывает
тревогу
и растерянность
и растерянность
Мы рано или поздно сталкиваемся с этим опытом
в своей жизни, но не хотим думать о нём заранее. Потому что уход близких людей — это горе, представлять которое больно и страшно.
в своей жизни, но не хотим думать о нём заранее. Потому что уход близких людей — это горе, представлять которое больно и страшно.
Они обретают новую форму
и продолжаются через память.
И память эта часто хранится в вещах.
и продолжаются через память.
И память эта часто хранится в вещах.
Но мы уверены, что со смертью близких отношения с ними не умирают.
Так появилась идея создать проект, который станет опорой для тех,
Ещё мы сделали подробный гайд
кто проживает потерю
Наш опыт вещевой помощи и опыт специалистов, которые работают
с горюющими людьми, мы собрали в гайды:
они чутко и бережно помогают назвать состояния, в которых мы находимся при утрате
дают мягкие рекомендации о том,
с чего начать, когда надо разобрать вещи ушедшего человека
для специалистов, которые работают с людьми, переживающими утрату, — это сотрудники больниц, геронтологических учреждений, НКО и хосписов.
Мы понимаем, что в обязанности таких людей не входит распоряжение вещами, но составили подробные рекомендации о том, как поддержать горюющих людей, не нарушая профессиональных, личных и этических границ.
Каждый из нас умеет горевать, нет какого-то правильного способа это делать, Но иногда нам нужна помощь
и поддержка, чтобы пройти через этот процесс.
и поддержка, чтобы пройти через этот процесс.
Мы надеемся, что проект
«Всё, что останется после меня» поможет тому, кто в этом нуждается.
«Всё, что останется после меня» поможет тому, кто в этом нуждается.
Над проектом работали большое количество людей:
от авторов текстов и гайдов до продюсеров
Эта работа стала возможной благодаря друзьям и сторонникам Фонда.
Мы попросила амбассадора проекта Елену Журавлеву рассказать, почему не надо бояться разговора о памяти.
амбассадор проекта «Всё, что останется после меня», основатель HFLabs/DaData, executive-коуч и психоаналитический терапевт
Когда двадцать пять лет назад умер папа, я была
на прощании, но его вещи разбирала не я. И позже, через годы, это ощущалось не как облегчение — я будто пропустила что-то важное. Горевание прошло мимо меня, не состоялось. Через какое-то время мы переехали,
и мама, разбирая все подряд, выбросила мои альбомы
с фотографиями. Вот тогда я впервые почувствовала, что у меня потерялась память. Пропали кадры и куски жизни, которые я уже не могу восстановить. С тех пор я знаю: вещи — это не имущество. Это носители. И когда кто-то распоряжается ими за тебя, он распоряжается и твоей памятью тоже. Разговор о вещах после ухода близких
для меня — это разговор о том, как не дать чьей-то памяти исчезнуть второпях.
Разговор о памяти — это не подготовка к беде,
к ней нельзя подготовиться. Это способ оставить себе
и близким немного больше свободы потом. Чтобы
в момент, когда будет невыносимо больно,
не приходилось угадывать, что важно, что можно отпустить и как было бы правильно. И, мне кажется,
такие разговоры неожиданно сближают живых. Когда вслух обсуждаешь, что останется, начинаешь яснее видеть, что есть сейчас.
Раньше я почти не думала о том, что останется после меня. И, честно говоря, недооценивала вещи —
они казались мне фоном, бытом, чем-то второстепенным. А с годами поняла: вещи — это маркеры воспоминаний. Иногда единственные, без них целые куски жизни рассыпаются.
Мне не приходилось разбирать вещи после ухода близкого человека, но другие события жизни иногда неожиданно рифмуются с этой темой. Полгода назад
я рассталась с мужем. И осталась в нашем общем доме —
в том самом, где мы жили, где росли наши дети, где была наша общая жизнь. Он ушел, а вещи, стены, запахи остались со мной.
на прощании, но его вещи разбирала не я. И позже, через годы, это ощущалось не как облегчение — я будто пропустила что-то важное. Горевание прошло мимо меня, не состоялось. Через какое-то время мы переехали,
и мама, разбирая все подряд, выбросила мои альбомы
с фотографиями. Вот тогда я впервые почувствовала, что у меня потерялась память. Пропали кадры и куски жизни, которые я уже не могу восстановить. С тех пор я знаю: вещи — это не имущество. Это носители. И когда кто-то распоряжается ими за тебя, он распоряжается и твоей памятью тоже. Разговор о вещах после ухода близких
для меня — это разговор о том, как не дать чьей-то памяти исчезнуть второпях.
Разговор о памяти — это не подготовка к беде,
к ней нельзя подготовиться. Это способ оставить себе
и близким немного больше свободы потом. Чтобы
в момент, когда будет невыносимо больно,
не приходилось угадывать, что важно, что можно отпустить и как было бы правильно. И, мне кажется,
такие разговоры неожиданно сближают живых. Когда вслух обсуждаешь, что останется, начинаешь яснее видеть, что есть сейчас.
Раньше я почти не думала о том, что останется после меня. И, честно говоря, недооценивала вещи —
они казались мне фоном, бытом, чем-то второстепенным. А с годами поняла: вещи — это маркеры воспоминаний. Иногда единственные, без них целые куски жизни рассыпаются.
Мне не приходилось разбирать вещи после ухода близкого человека, но другие события жизни иногда неожиданно рифмуются с этой темой. Полгода назад
я рассталась с мужем. И осталась в нашем общем доме —
в том самом, где мы жили, где росли наши дети, где была наша общая жизнь. Он ушел, а вещи, стены, запахи остались со мной.
Когда двадцать пять лет назад умер папа, я была
на прощании, но его вещи разбирала не я. И позже, через годы, это ощущалось не как облегчение —
я будто пропустила что-то важное. Горевание прошло мимо меня, не состоялось. Через какое-то время мы переехали, и мама, разбирая все подряд, выбросила мои альбомы с фотографиями. Вот тогда я впервые почувствовала, что у меня потерялась память. Пропали кадры и куски жизни, которые
я уже не могу восстановить. С тех пор я знаю: вещи — это не имущество. Это носители. И когда кто-то распоряжается ими за тебя, он распоряжается
и твоей памятью тоже. Разговор о вещах после ухода близких для меня — это разговор о том, как не дать чьей-то памяти исчезнуть второпях.
Разговор о памяти — это не подготовка к беде,
к ней нельзя подготовиться. Это способ оставить себе и близким немного больше свободы потом. Чтобы в момент, когда будет невыносимо больно,
не приходилось угадывать, что важно, что можно отпустить и как было бы правильно. И, мне кажется,
такие разговоры неожиданно сближают живых. Когда вслух обсуждаешь, что останется, начинаешь яснее видеть, что есть сейчас.
Раньше я почти не думала о том, что останется после меня. И, честно говоря, недооценивала вещи — они казались мне фоном, бытом, чем-то второстепенным. А с годами поняла: вещи — это маркеры воспоминаний. Иногда единственные,
без них целые куски жизни рассыпаются.
Мне не приходилось разбирать вещи после ухода близкого человека, но другие события жизни иногда неожиданно рифмуются с этой темой. Полгода назад я рассталась с мужем. И осталась
в нашем общем доме — в том самом, где мы жили, где росли наши дети, где была наша общая жизнь. Он ушел, а вещи, стены, запахи остались со мной.
на прощании, но его вещи разбирала не я. И позже, через годы, это ощущалось не как облегчение —
я будто пропустила что-то важное. Горевание прошло мимо меня, не состоялось. Через какое-то время мы переехали, и мама, разбирая все подряд, выбросила мои альбомы с фотографиями. Вот тогда я впервые почувствовала, что у меня потерялась память. Пропали кадры и куски жизни, которые
я уже не могу восстановить. С тех пор я знаю: вещи — это не имущество. Это носители. И когда кто-то распоряжается ими за тебя, он распоряжается
и твоей памятью тоже. Разговор о вещах после ухода близких для меня — это разговор о том, как не дать чьей-то памяти исчезнуть второпях.
Разговор о памяти — это не подготовка к беде,
к ней нельзя подготовиться. Это способ оставить себе и близким немного больше свободы потом. Чтобы в момент, когда будет невыносимо больно,
не приходилось угадывать, что важно, что можно отпустить и как было бы правильно. И, мне кажется,
такие разговоры неожиданно сближают живых. Когда вслух обсуждаешь, что останется, начинаешь яснее видеть, что есть сейчас.
Раньше я почти не думала о том, что останется после меня. И, честно говоря, недооценивала вещи — они казались мне фоном, бытом, чем-то второстепенным. А с годами поняла: вещи — это маркеры воспоминаний. Иногда единственные,
без них целые куски жизни рассыпаются.
Мне не приходилось разбирать вещи после ухода близкого человека, но другие события жизни иногда неожиданно рифмуются с этой темой. Полгода назад я рассталась с мужем. И осталась
в нашем общем доме — в том самом, где мы жили, где росли наши дети, где была наша общая жизнь. Он ушел, а вещи, стены, запахи остались со мной.
И это тоже потеря, но о которой обычно не говорят: человек жив, а жизнь с ним — закончилась. Сейчас я делаю ремонт. Меняю вещи. Не чтобы «стереть» — а потому
что дом постепенно становится моим. Он одновременно
и хранит ту, прежнюю жизнь, и медленно приобретает
мои черты. Это очень странное сосуществование,
и я не уверена, что оно когда-нибудь до конца завершится. После расставания я стала иначе смотреть на то, что меня окружает. Какую роль каждая вещь играет для меня.
Что я выбираю оставить, а что — отпустить. И вопрос
«что останется после меня» теперь скорее про внимание
к тому, что я держу рядом, к тому, какие следы я оставляю
в людях и в предметах.
Культура как будто учит противоположному. «Отпусти», «живи дальше», «не держись за прошлое». И человек, который продолжает разговаривать с ушедшим, носить
его свитер, хранить его чашку, — может чувствовать, что
с ним что-то не так. А я верю, что любовь не исчезает.
Она ищет новые формы — через вещи, через то, как
ты вдруг ловишь себя на знакомой интонации в речи,
на воспоминаниях, которые приходят.
Проект «Все, что останется после меня» — это безопасный и бережный разговор о памяти. По сути, это напоминание
о том, что людям не надо стыдиться своей продолжающейся любви. Это важное разрешение,
без которого горе становится одиноким: ты теряешь человека, и тебе еще как будто запрещают по-настоящему его помнить.
Я бы хотела посвятить свое участие в этом проекте моей лучшей подруге — она очень внимательна к теме смерти, много думает о ней, и мы много рассуждали о смерти вместе. Мне кажется, именно благодаря таким людям
и их глубине подобные разговоры и проекты вообще становятся возможны.
что дом постепенно становится моим. Он одновременно
и хранит ту, прежнюю жизнь, и медленно приобретает
мои черты. Это очень странное сосуществование,
и я не уверена, что оно когда-нибудь до конца завершится. После расставания я стала иначе смотреть на то, что меня окружает. Какую роль каждая вещь играет для меня.
Что я выбираю оставить, а что — отпустить. И вопрос
«что останется после меня» теперь скорее про внимание
к тому, что я держу рядом, к тому, какие следы я оставляю
в людях и в предметах.
Культура как будто учит противоположному. «Отпусти», «живи дальше», «не держись за прошлое». И человек, который продолжает разговаривать с ушедшим, носить
его свитер, хранить его чашку, — может чувствовать, что
с ним что-то не так. А я верю, что любовь не исчезает.
Она ищет новые формы — через вещи, через то, как
ты вдруг ловишь себя на знакомой интонации в речи,
на воспоминаниях, которые приходят.
Проект «Все, что останется после меня» — это безопасный и бережный разговор о памяти. По сути, это напоминание
о том, что людям не надо стыдиться своей продолжающейся любви. Это важное разрешение,
без которого горе становится одиноким: ты теряешь человека, и тебе еще как будто запрещают по-настоящему его помнить.
Я бы хотела посвятить свое участие в этом проекте моей лучшей подруге — она очень внимательна к теме смерти, много думает о ней, и мы много рассуждали о смерти вместе. Мне кажется, именно благодаря таким людям
и их глубине подобные разговоры и проекты вообще становятся возможны.
И это тоже потеря, но о которой обычно
не говорят: человек жив, а жизнь с ним — закончилась. Сейчас я делаю ремонт. Меняю вещи. Не чтобы «стереть» — а потому что дом постепенно становится моим. Он одновременно
и хранит ту, прежнюю жизнь, и медленно приобретает мои черты. Это очень странное сосуществование, и я не уверена, что оно когда-нибудь до конца завершится. После расставания
я стала иначе смотреть на то, что меня окружает. Какую роль каждая вещь играет для меня. Что
я выбираю оставить, а что — отпустить. И вопрос
«что останется после меня» теперь скорее
про внимание к тому, что я держу рядом, к тому, какие следы я оставляю в людях и в предметах.
Культура как будто учит противоположному. «Отпусти», «живи дальше», «не держись
за прошлое». И человек, который продолжает разговаривать с ушедшим, носить его свитер, хранить его чашку, — может чувствовать, что
с ним что-то не так. А я верю, что любовь
не исчезает. Она ищет новые формы — через вещи, через то, как ты вдруг ловишь себя на знакомой интонации в речи, на воспоминаниях, которые приходят.
Проект «Все, что останется после меня» — это безопасный и бережный разговор о памяти.
По сути, это напоминание о том, что людям
не надо стыдиться своей продолжающейся любви. Это важное разрешение, без которого горе становится одиноким: ты теряешь человека,
и тебе еще как будто запрещают по-настоящему его помнить.
Я бы хотела посвятить свое участие в этом проекте моей лучшей подруге — она очень внимательна к теме смерти, много думает
о ней, и мы много рассуждали о смерти вместе. Мне кажется, именно благодаря таким людям
и их глубине подобные разговоры и проекты вообще становятся возможны.
не говорят: человек жив, а жизнь с ним — закончилась. Сейчас я делаю ремонт. Меняю вещи. Не чтобы «стереть» — а потому что дом постепенно становится моим. Он одновременно
и хранит ту, прежнюю жизнь, и медленно приобретает мои черты. Это очень странное сосуществование, и я не уверена, что оно когда-нибудь до конца завершится. После расставания
я стала иначе смотреть на то, что меня окружает. Какую роль каждая вещь играет для меня. Что
я выбираю оставить, а что — отпустить. И вопрос
«что останется после меня» теперь скорее
про внимание к тому, что я держу рядом, к тому, какие следы я оставляю в людях и в предметах.
Культура как будто учит противоположному. «Отпусти», «живи дальше», «не держись
за прошлое». И человек, который продолжает разговаривать с ушедшим, носить его свитер, хранить его чашку, — может чувствовать, что
с ним что-то не так. А я верю, что любовь
не исчезает. Она ищет новые формы — через вещи, через то, как ты вдруг ловишь себя на знакомой интонации в речи, на воспоминаниях, которые приходят.
Проект «Все, что останется после меня» — это безопасный и бережный разговор о памяти.
По сути, это напоминание о том, что людям
не надо стыдиться своей продолжающейся любви. Это важное разрешение, без которого горе становится одиноким: ты теряешь человека,
и тебе еще как будто запрещают по-настоящему его помнить.
Я бы хотела посвятить свое участие в этом проекте моей лучшей подруге — она очень внимательна к теме смерти, много думает
о ней, и мы много рассуждали о смерти вместе. Мне кажется, именно благодаря таким людям
и их глубине подобные разговоры и проекты вообще становятся возможны.
Команда проекта
Настя Осипова
концепция, смыслы, идеи
Настя Лаврентьева
Аня Карпова
автор гайдов, сценарий
и проведение вебинара для специалистов
и проведение вебинара для специалистов
креативный продюсер
Саша Шарапова
Даша Амосова
визуальный стиль, разработка сайта
Юля Бабайцева
PR-менеджер, тексты, продвижение
координатор проекта
Кристина Казакова
дизайнер
Даша Метлякова
Настя Сенина
дизайнер сайта
журналист/редактор
Варвара Гранкова
Настя Ярмоленко
куратор выставки, руководитель
арт-лаборатории
арт-лаборатории
организатор выставки
и арт-лаборатории, работа на площадке
и арт-лаборатории, работа на площадке
Ещё мы попросили Анастасию Лаврентьеву, автора гайдов этого проекта, сделать...
подборку книг
для тех, кто хочет чуть лучше понять, что происходит после потери
Деннис Класс
«Жить дальше. Как пережить утрату и сохранить связь»
Джоан Дидион
о том, как отношения с умершим
не исчезают, а продолжаются в другой форме.
не исчезают, а продолжаются в другой форме.
«Год магического мышления»
Ирвин Ялом
Эдмунд де Ваал
Боб Дейтс
Маргарета Магнуссон
Джулия Самюэль
Меган Девайн
о том, как работает сознание
в первые месяцы после утраты, через детали, вещи и привычки.
«Вглядываясь в солнце»
«Заяц с янтарными глазами»
«Наутро после потери»
«Искусство шведской уборки перед смертью»
«Переживая горе»
«Поговорим об утрате. Тебе больно, и это нормально»
про страх смерти и то, как
он меняет взгляд на жизнь и утрату.
он меняет взгляд на жизнь и утрату.
история семьи через вещи, как память сохраняется
в предметах.
коротко и очень конкретно о первых днях и неделях после утраты.
про вещи и ответственность за то, что остаётся после нас.
реальные истории утраты,
в которых видно, как по-разному
может проживаться горе
в которых видно, как по-разному
может проживаться горе
про то, что горе не нужно «чинить» и проживать
по чужим правилам.
О ФОНДЕ
Фонд «Второе дыхание» — крупнейшая в России некоммерческая организация, которая принимает ненужные вещи, чтобы передать их людям из социально незащищенных групп.
Пункты приема вещей действуют
На базе Фонда существует общественная мастерская, где проводятся
бесплатные мастер-классы:
можно починить сломавшиеся или устаревшие вещи,
и узнать больше об осознанном потреблении.
попробовать себя в дизайне
и творчестве
и творчестве
